Александр Плотников - старший сержант, командир отделения 3-го отдельного полка специального назначения (Киборг). Этот человек побывал в самых “горячих” точках зоны проведения антитеррористической операции, не смотря на то, что ему всего лишь 20 лет.

- Саша, расскажи, как ты попал в зону АТО? Это было осознанное решение? Когда попал в Донецкий аэропорт?

- Я служил в армии, как все парни, которых призвали. Потом решил остаться на военной службе, поскольку мне нравилось здесь - чувствовал, что это мое. 30 мая 2013 года я подписался на контракт. Относительно того, можно ли было отказаться ехать в зону АТО, ответ очень прост – конечно, нет, это наша работа. Первый выезд был 10 апреля 2014 года. Пришел приказ - боевая готовность и выезд на задание. Началось все с Одесской воинской части, потом повезли в Кривой Рог, далее - Днепропетровск. А оттуда на вертолетах - в Мариупольский аэропорт. Задание было - охранять.  В Донецкий аэропорт мы попали тогда, когда как раз уже кипело основное сражение. Прилетели туда часа в четыре утра, вертолетчики боялись садиться, поскольку все внизу казалось большим фейерверком, летали снаряды, горели самолеты, все взрывалось и летало вокруг.  Нам приказали работать по инструкции, занять круговую оборону вертолета. Мы были как на ладони, даже простая граната могла убить нас всех. Было очень темно, несмотря на то, что вокруг все горело, очень плохая видимость, не ясно, откуда стреляют. Бывало, что мы не уверены были,идут на нас люди или нет. Наблюдали много наркоманов, очевидно, чем-то очень «накачанных»: по нему стреляют, а он идет и улыбается.

- Когда ты в первый раз попал домой? Помнишь свои ощущения?

- Домой я попал первый раз из-за болезни.  Мы летели из Донецкого аэропорта под Изюм, и я почувствовал сильную боль в боку. Сначала подумал, что  просто придавило броней. Когда приземлились, мне стало очень плохо, а через три часа нас должны были отправить на задание. Меня отправили в медсанчасть. Доктор сказал, что у меня обострился аппендицит. Уже в больнице в Изюме мне сделали операцию и буквально сразу – 13 мая отправили домой. Когда приехал домой, меня  не покидало чувство, что я вообще нигде не был. Не было ощущения страха, ничего толком не успел увидеть. Естественно, я сразу сказал, что еду назад. И вот, в июле, когда я вернулся в зону АТО, нас впервые «нормально» обстреляли и дали понять, где мы находимся.

- Когда было страшней всего?

- В августе у меня есть целых три даты, которые я могу назвать «Вторым днем рождения»: 2, 27 и 29 августа.

В День ВДВ (2-го августа) нас обстреляли из гранатомета. Граната пролетела за мной и перед ногами другого парня. Упала в метрах 10-ти от нас и взорвалась. С сепаратистами, сделавшими выстрел, быстро разобрались. А потом мне парни говорят - а что у тебя с броней сзади? Когда я снял броню - то увидел, что миллиметра за три до конца бронежилета было отверстие от осколка. Если бы он попал немного ниже, то вонзился бы мне прямо в поясницу.

27 августа  нужно было пойти на сутки в наблюдение на “зеленку”, которая находится среди поля. Нам сказали взять немного припасов, воды и лопатки, окопаться. Когда мы приехали - “зеленка” была вся обстреляна, живого места на ней не было. Я обошел посадку, второй парень сложил наши вещи, а третий побежал в село. Наш майор говорил нам: “Если вы видите или чувствуете, что ситуация непонятная  - действуйте по обстоятельствам. Бегите в село или в укрытие и ведите оттуда наблюдение”.  Пока Рома бежал в село, в поисках укрытия, началсяобстрел. Укрытия не было вообще, мы не успели окопаться. Был какой-то маленький бугорок - мы вместе за него легли, валетом. У Витали каска на голове была, а моя метрах в шести от меня лежала. И мысли помню - ну все, мне конец. Снаряды так близко ложатся от нас, что думаешь - вот-вот накроет следующим. Нас обстреливали из установки “Град”. Когда начался второй залп - взрывы были еще ближе, я перестал слышать на оба уха, потом вспышка спереди ослепила. Все это время, с самого начала я про себя быстро читал “Отче Наш”, а когда контузило и сквозь заложенные уши был слышен только писк и свист снарядов - орал молитву во все горло, не знаю слышал кто-то или нет - мне было все равно. Потом в какой-то момент мы сорвались с места и побежали к селу. Рома рассказал, что видел, как нас «накрывало» и думал, что нас уже нет в живых, извинялся, что долго не возвращался, поскольку уговаривал бабушку пустить нас в укрытие. Она пока не узнала все подробности: кто мы, зачем здесь, что будем делать - не впустила. Зато потом приютила нас и накормила.  

И третьим Днем Рождения я, как и парни, которые прошли Иловайск, считаю то, что выжил в этом котле.  Там была мясорубка, по-другому я назвать не могу. Все знали, что мы находимся в окружении русских - три кольца оцепления. Майор сказал нам – будут переговоры, но не каждый приедет домой. Мне говорят: возьми простынь, палку и поехали на переговоры. Нас было два человека – я и пулеметчик наш, Игорек. А русских приехало человек 5-ть. Дело было в 5 часов утра 29-го августа. Нам сказали: “Бросайте технику и оружие. Мы делаем зеленый коридор”. Наши отказывались и настаивали, что будем выходить в две колонны. Русские не разрешали, говорили про одну колонну, просили дать им еще полчаса, для уточнения всех деталей. Наши пошли на прорыв.Шансов не было вообще. Мы находились в яру, русские располагались на возвышенностях, окружая нас со всех сторон. У них было очень удобное положение для обстрела и подготовленная артиллерия. На выезде из этой ложбины стояла куча сгоревшей техники. Они по очереди попадали в каждую машину, четко и слаженно.

Сначала мы были впереди колонны, а потом начали объезжать. По нам стреляли из миномета.  Наш экипаж (водитель, полковник я и пулеметчик) ехал в Уазике “Патриоте”. Передвигались по полю, потому что из-за горящих машин невозможно было ехать. И вот я замечаю, что с «зеленки» справа летит ракета от гранатомета четко на нас, все занемели. Еле докричались до водителя, чтоб он уворачивался. В грузопассажирской «Газели» ехали наши снайпера: Дима Придатко и Максим Кривенко. Миномет попал в их машину. Я просил остановить машину, кричал, что ранили снайперов. Как только остановились, побежал к ним. Почему-то вспомнилось, что мне гадалка сказала – у меня будет свадьба в 24 года. Наверное, это сработало - я был уверен, что не убьют. Самовнушение - очень сильная штука. Добегаю до машины, Дима лежит, кричит. И самое страшное, когда тебя просят: «Братишка помоги, мне сильно больно». Это такой противный момент. Он кричит, а ты понимаешь, что ничем помочь не можешь, что оставил все там, для того чтобы его просто тащить. Дотащил я Диму, закрыли машину и поехали. Я хотел вернуться за Максимом, но мне не разрешили. Дима был очень серьезно ранен, не было ни одного живого места, все ноги у него были обгоревшими с огромным количеством открытых переломов. Он прожил еще четыре часа, в этом ему помог «броник». Психологическая нагрузка зашкаливала. Доехали до Краснополья. Там было так много погибших. Были мужики с Донбасса, у которых просто не выдерживали сердца. Начали вспоминать первую медицинскую помощь, разные инструкции. Были очень тяжело раненые, мы не знали чем им помочь - всех медиков убили, даже «броники» не защитили. В Краснополье  5 местных жителей помогли нам с первой медицинской помощью.

Погибло очень много наших. Например, у  нас в колоне из 1200 человек  из Иловайского котла живыми вышли около 200.

 Сначала все были шокированы, многие не знали что делать, забывали элементарные вещи. Один парень бегал и кричал, что у него закончились патроны, при этом даже не замечал вокруг кучу боеприпасов. Другие просто прислонялись к зданию и сидели не двигаясь. Очень запомнился лейтенант из батальона “Донбасс”, он все время кричал, что мы все умрем. А что самое ужасное - он замполит, человек, который должен поднимать боевой дух солдат.

Все командиры сказали окапываться и готовиться дать бой. Дальше они изменили приказ - сказали разобрать оружие и готовиться идти в плен.

- Как вы сдавались в плен?

- Мы должны были без оружия и без бронежилетов идти к ним. Там у нас спрашивали, кто мы (армия, добровольцы и т д) и разделяли. Отбирали мобильные телефоны, некоторые парни даже ломали свои, чтобы не сдавать их в рабочем состоянии. Водили два часа зигзагами. Их лагерь был возле элеватора, его было видно издалека, но, наверное, хотели сбить со следа.

- А как к вам относились? Это были регулярные российские войска или кто-то другой?

- Это была русская армия, они даже сами себя так называли. Когда звучали команды, то отдавались они регулярным войскам. Смешанные народности, как в фильмах про Афганистан. Над нами не издевались, никто нас не бил. В плену мы пробыли полтора суток. Спали в перекопанном поле, никогда не подумал бы, что летом может быть так холодно. Спали все вместе, переворачивались по команде - ноги и бока немели, лицо и руки замерзали. Уснули где-то в 11 вечера, проснулись в 4 утра, может и раньше - никто уже не мог спать, не возможно было. Нас покормили - один сух.пай на троих, а потом показали поле, где росли арбузы, - так мы все остальное время ели только арбузы. Почки промыли на год вперед.

- Дальше вас повезли на обмен?

Да, мы собрали раненых и поехали на обмен. Нас забрал “Красный крест” - очень радостно было видеть лица наших украинских мужиков. Но история на этом не закончилась. Мы приехали на какой-то аэродром, там успели погрузить раненных на вертолеты и поесть полевой кухни, это такая радость была - не нужно было ничего, просто горячей пищи. Планировали ехать в Волноваху, как приказало начальство, но позже нам сообщили, что это не наша территория и ехать туда нельзя. Также предупредили про арт. обстрел. Мы собрались,  сели на Урал, повесили белый флаг и поехали в сторону дома.

- Я знаю, что ты снова собираешься вернуться в зону боевых действий. Что тебя толкает на это?  

- Если я сначала стремился попасть в зону АТО из-за того, что там платят больше, то сейчас уже не могу этого сказать. Когда у тебя кого-то убивают из друзей и близких, людей, которых ты знал долгое время, - уже не идет речь о материальной выгоде, просыпается патриотизм, личного характера. Я не хочу, чтобы обижали людей. В такие моменты вспоминаешь маму, подруг, знакомых и понимаешь, что если ты этого не сделаешь, то им может быть плохо. Если я откажусь пойти, за мной откажется еще кто-то, а за нами двумя еще двое - в итоге, не останется, кому защищать народ.

Ирина Коцюбенко, "Утренний город"